1/ Подождите ...
 
Дмитрий Аверин: Режиссеры не учат священников молиться, а почему РПЦ лезет в театр?

Дмитрий Аверин: Режиссеры не учат священников молиться, а почему РПЦ лезет в театр?

На экраны в апреле выходит новая российская комедия «Мама дарагая», которую можно считать во многом петербургской. Главные роли сыграли питерские актеры, все съемки проходили в городе на Неве. При этом тема, поднятая режиссером Ярославом Чеважевским и продюсером Юрием Колокольниковым, интернациональная: отношения отцов и детей. В паре с известной актрисой МДТ — Театра Европы Ксенией Раппопорт, которой досталась роль мамы, сыграл молодой перспективный актер театра «Буфф» Дмитрий Аверин. Для него образ сына Славика — первая центральная роль в кино. Но в биографии у артиста уже есть несколько сериалов, полнометражных картин и серьезные роли в театре, в том числе роль Хлестакова. Накануне премьеры картины Дмитрий Аверин рассказал «Петербургскому авангарду» об отношениях с родителями, цензуре на телевидении, а также о том, далеко ли российскому кинематографу до Голливуда и почему лучше уйти с некоторых спектаклей, не дожидаясь антракта.



Если верить аннотации к фильму «Мама дарагая», ваш герой, будучи взрослым мужчиной, никак не может вырваться из-под маминой юбки. Вам такая ситуация знакома? Как рано вы стали самостоятельным?

— У меня была совершенно другая ситуация. Я уже в 16 лет уехал из дома и жил в Петербурге. Родители меня никогда не держали в ежовых рукавицах, в нашей семье все было либерально. Мне разрешалось все, в юности я был сам себе предоставлен.

Насколько сложными были для вас первые шаги в Петербурге, когда рядом нет ни друзей, ни родных?

— В том возрасте это не очень понималось. Страха не было. Этот город меня сразу поглотил, быстро появились новые друзья. Я настолько был заворожен городом, учебой и тем делом, которым занимался, что даже отсутствие связей и знакомств мне не мешало. Конечно, до этого момента я был домашним ребенком, и самостоятельная жизнь нахлынула внезапно, ударила обухом по голове. Но ничего, приспособился.

«Мама дарагая» — это комедия. К сожалению, отечественные комедии последних лет нельзя назвать успешными. Чем ваш фильм выделяется среди множества российских картин, которые не отличаются ни оригинальностью сюжета, ни хорошим юмором?

— В новом фильме очень тонкий, хороший юмор. Как сказал один знакомый продюсер, это юмор уровня Леонида Гайдая (а молодежи сейчас нужен юмор «гопнический», более простой). Картину «Мама дарагая» уже несколько раз показывали, в том числе на фестивале российского кино «Окно в Европу» в Выборге. На следующий день после показа, когда я гулял по Выборгу, местные жители кричали мне вслед фразы из фильма. Значит, зрителей что-то зацепило. Я очень надеюсь, что картина получит отклик, потому что такие фильмы надо смотреть. Он очень добрый, честный и про правильные вещи в отношениях между близкими людьми.


Нас все жалеют, и когда мы снимаем кино о том, как нам плохо, это принимают и любят

          
Как думаете, сможет ли российское кино когда-нибудь собирать такую же большую кассу, как и голливудское?

— Оно должно к этому стремиться. В нашем кинематографе с 80-х годов до «нулевых» существует огромная брешь. Тогда не было денег, не было идей, люди занимались выживанием. А сейчас в России снимаются картины, которые собирают в прокате крупные суммы (например, «Духless» или «Легенда №17»). Кроме того, снимают высокобюджетные сериалы типа «Ликвидации». Люди вкладывают деньги и получают более или менее приличный отклик. Я помню, как в 90-е стал событием выход на экраны «Сибирского цирюльника». Тогда на него пошли все. При этом еще лет пять не появлялось ничего подобного, на что народ повалил бы толпами. А сейчас такие картины есть.

Почему тогда российские ленты так редко добиваются большого признания за рубежом и уж тем более не получают «Оскара» за лучший фильм на иностранном языке? Многие предрекали успех «Лавиафану», но приз взяла польская картина. Современные российские фильмы все-таки не дотягивает до уровня голливудского и европейского или, быть может, их недооценивают?

— Думаю, что мы где-то не дотягиваем. Что касается «Левиафана», то работа Андрея Звягинцева оказалась все-таки слишком национальной. А в польском фильме «Ида» взяты общечеловеческие вопросы.

Однако наши фильмы сейчас регулярно участвуют и в Берлинском кинофестивале, и в Венецианском. Конечно, Россия должна представлять гораздо больше картин, но тем не менее что-то проходит. Ну и понятно, что проходят остросоциальные фильмы. О том, чтобы на зарубежный рынок вышла комедия или мелодрама, и речи нет. Грубо говоря, нас все жалеют, и когда мы снимаем кино о том, как нам плохо, это принимают и любят.


Дмитрий, вы стремитесь в большей степени реализовать себя в кино или в театре?

— Тут нужно подобрать правильное процентное соотношение. Без театра я совсем не смогу. И без кино, наверное, тоже. У меня сейчас есть работа в стационарном государственном театре, съемки в сериалах и кино, а также антреприза, что вообще отдельная история. Это абсолютно три разных вещи, но мне все интересно. Пока мне удается усидеть на двух стульях. И если бы пришлось от чего-то оказываться, мне было бы очень грустно.

У вас было довольно много ролей в сериалах. Бытует мнение, что актеры часто становятся заложниками сериальных образов и уже не могут оттуда выбраться в большое кино...

— Да, конечно, есть заложники сериальных образов. Мы знаем примеры, когда названия сериалов меняются, а герои по 20 лет одни и те же. У меня такого не случилось. Возможно, потому что пока был всего один большой сериальный проект — «Агент особого назначения», в нем я четыре сезона играл психолога. Да, меня узнают на улицах по этому персонажу, но не скажу, что этот образ ко мне приклеился. У кого-то случаются роли-визитки. Ты можешь сняться в ста проектах, но потом один сильный образ — и тебя ассоциируют только с ним. Я нормально к этому отношусь и не боюсь стать заложником одной роли.

Насколько вам сложно раскрыться в таком жанре как «буффонада»?

— Мне в этом отношении очень везет, поскольку в театре попадаются и сугубо драматические роли, и классика, и легкий жанр, который, кстати, очень сложен. Поэтому пока я не чувствую, что мои таланты как-то в театре ущемлены.

И все-таки для вас важнее, чтобы зритель, уходя с вашего спектакля, плакал или смеялся?

— Зритель потратил деньги, значит он должен быть удовлетворен. Человек должен понять, о чем мы играли, какую мысль попытались донести. А если брать в общем, то с моего спектакля зритель должен уходить в хорошем настроении.


Не надо интерпретировать автора как угодно, до такой степени, что уже никто не понимает что к чему. И Гоголь с Островским волчком в гробах крутятся

          
Как вы относитесь к скандальному искусству, когда главная задача автора — шокировать зрителей? Таких примеров сегодня все больше.

— Я категорически против самоутверждения режиссеров на сцене, особенно если это происходит в государственном театре, на работу которого выделяются бюджетные деньги. Все эксперименты должны ставиться в каких-нибудь театральных лабораториях или мастерских. А зрители, пришедшие на пьесу «Макбет» или «Гамлет», должны понять хотя бы сюжет. Я устал смотреть лишь на форму, на поиск смысла. Когда я не вижу на сцене людей, не вижу актеров, я закипаю. Особенно я против таких экспериментов, если они к тому же не приносят коммерческой отдачи. Потому что в таком случае это называется разбазариваем бюджетных средств. Но беда в том, что за это нет никакой ответственности. Все что-то выражают, тратят государственные деньги, а потом зритель в шоке, ничего не понимает и уходит. Таких театральных шарлатанов даже в Петербурге очень много.

Но ведь можно сказать, что автор так видит...

— Да, я тоже могу видеть все, что угодно. Гонять палкой целлофановый пакетик по сцене два часа и говорить, что это моя концепция. Но это неправильно. Если тебе не нравится пьеса, иди и напиши свою. Но не надо интерпретировать автора как угодно, до такой степени, что уже никто не понимает что к чему. И Гоголь с Островским волчком в гробах крутятся.

Тогда как, на ваш взгляд, должен развиваться театр? Он ведь не может стоять на месте.

— Верно. Поменялось мировоззрение, и на пьесу, скажем, «На всякого мудреца довольно простоты» зрители сто лет назад смотрели иначе, чем сейчас. Но смыслы остались актуальны. Нужно пьесу адаптировать для сознания современного человека, вот и все. При этом никто не говорит, что нужно ставить точно по произведению! Я лишь считаю, что режиссеры должны более бережно относиться к автору и все-таки во главу угла спектакля ставить артистов и судьбу человека, а не свое эго.

Видите ли вы общие черты современного театра или его границы стали слишком размыты?

— Сейчас режиссеры метнулись в две противоположные стороны. Одни стали ярыми новаторами, другие ставят строго по классике. А вот если бы эти крайности нивелировать — чуть отойти от классики и чуть уменьшить псевдоноваторство, тогда, мне кажется, мы получили бы золотую середину. Но я даже не могу сейчас привести ни одного примера удачного новаторского спектакля, поставленного в Петербурге. Я очень часто хожу на спектакли к своим товарищам, и есть примеры хорошего современного видения классических пьес. Однако также существуют некоторые творческие пространства, экспериментов которых я совершенно не понимаю.

Вы говорите о маленьких театрах?

— Нет, о больших, крупных театрах.

Вы часто уходите со спектакля удовлетворенным?

— Да. Но бывают такие спектакли, с которых я ухожу, даже не дождавшись антракта.

Вам не кажется, что это неуважение к актерам, вашим коллегам?

— Я это понимаю. Но представьте: вы открыли йогурт, а он протухший. И только на дне одна ложечка свежего. Вы же не будете есть весь испорченный йогурт, чтобы съесть эту последнюю ложечку. И также я не буду насиловать свою и без того израненную психику вещами, которые я категорически не принимаю. Поэтому я тихонечко, чтобы не помешать артисту и зрителю, ухожу.


Сейчас все регулируется не запретами,
как в советское время, а госзаказом

          
Как думаете, может и должен ли театр быть отражением актуальных проблем общества? Например, опера-митинг «Крым» была представлена в «Санкт-Петербургъ Опера» в прошлом году. Нормально ли это — переносить на сцену настолько актуальные темы, которые раскалывают общество?

— Любой театр основан на драматургии. И если драматург написал хорошую пьесу, то почему бы и нет? Ведь театр всегда был отражением того, что происходит в обществе. Другое дело, что нельзя скатываться в политику. Очень легко переступить черту и показать не острые социальные вопросы, а свое политические суждение. Так что тут очень тонкая грань.

А на чьей вы стороне в нашумевшей истории с оперой «Тангейзер» Новосибирского театра оперы и балета, которая якобы оскорбляет чувства верующих?

— Я не считаю церковь общественным регулятором. У нас по Конституции церковь отделена от государства. И когда она начинает вмешиваться в культурные процессы и художественные суждения, ситуация выходит за рамки добра и зла. Ведь режиссер Марк Захаров не приходит в храм и не говорит, что священники неправильно проводят службу и не так читают молитву. Почему РПЦ лезет в театр? Я сам крещеный человек, но то, что делают клирики, к вере и Христу не имеет никакого отношения. Это абсолютная политика и выпячивание себя. Каждый должен заниматься своим делом: церковь — служить Богу, а режиссеры — создавать спектакли.


На ваш взгляд, есть в России цензура?

— Да, безусловно.

И в театре?

— Не думаю. В большей степени это отражается на телевидении и кино. Сейчас, правда, все регулируется не запретами, как в советское время, а госзаказом. Каналы заказывают определенные сериалы, фильмы с конкретной тематикой, и таким образом государство регулирует то, что мы видим на экранах.

И как вы оцениваете качество и тематику «заказанных» государством сериалов и фильмов?

— Понятно, что среди населения идет пропаганда. Министерство культуры откровенно заявило, что будет давать деньги на патриотическое кино. С одной стороны, это правильно, это государственные деньги. У нас в стране не так хорошо с экономикой, и власти хотят финансировать то, что будет поддерживать патриотический дух. Однако существуют и полугосударственные каналы, которые заказывают сериалы про ментов и их разборки или сплошные ситкомы. Вот у нас и получается — либо развлекаловка, либо менты.

В результате не хватает качественных сериалов на отечественном телевидении...

— Конечно. Что мы видим на зарубежных каналах? «Игра престолов», «Шерлок», «Аббатство Даунтон». Но наши каналы на такое денег не дают, значит им это не нужно. А у частных инвесторов в нынешней экономической ситуации нет возможностей. У нас даже в Питере несколько проектов разом встали, потому что просто нет денег.

Только в деньгах дело? Или еще и в талантах?

— Есть у нас талантливые режиссеры. Например, Александр Митта, который снял «Граница. Таежный роман», Виктор Мережко, Сергей Урсуляк, снявший «Ликвидацию». Единственное, у нас всегда ощущалась нехватка сценаристов. Нет сюжетов, и в этом самая серьезная проблема. Режиссеры есть, актеры есть, но нечего играть.

Режиссер фильма «Мама дарагая» Ярослав Чеважевский как-то сказал, что Петербург должен стать столицей кинематографа: мол, декорации построены триста лет назад. Вы согласны с таким утверждением? Чего пока не хватает Петербургу, чтобы стать российским Голливудом?

— Москва в этом отношении намного впереди. В Петербурге не хватает студий, оборудования, чисто технических мощностей. Декорации, конечно, есть. Ну а что еще? Тот же «Ленфильм» был развален. Многое упущено, пропала питерская киношкола. Да, у нас есть Институт кино и телевидения, но там тоже были провалы. В кинематографической жизни нашей страны Питер пока остается на периферии. И нужно скорей догонять Москву.


Беседовала Мария Бочко




АНКЕТА
Чем Петербург должен гордиться?
— Людьми. У нас есть прекрасные режиссеры, замечательные артисты.
А чего стыдиться?
— Революции 1917 года.
Личность-символ Петербурга?
— Гоголь.
Куда в Петербурге вы никогда не поведете друзей?
— Нет такого места.
С кем из великих петербуржцев прошлого или настоящего вы бы хотели встретиться?
— С Пушкиным.
Каким театр будет через сто лет?
— Он превратится в зрелище — подобное римскому.

Росбалт. Петербургский авангард

К списку статей